Шаг. Вздох. Ещё один шаг, и юноша, ведущий Элизабет к алтарю – кажется, один из двоюродных, троюродных, не вспомнить не то, что имени – лица, –  пугливо оглядывается – не наступить бы на подол платья невесты. Лизхен смотрит в мутное зеркало, неизвестно зачем висящее на стене, и видит коридор, погруженный в сумерки, тусклое пламя свеч, нервные лица окружающих и собственные огромные, испуганные глаза, которые чернеют двумя провалами в искажённой, больной и глупой реальности отражения. Неужели, – думает она, и дыхание перехватывает от самой мысли, – неужели я сегодня стану не просто верной слугой, не просто возлюбленной, но верной женой?
– Быть вместе и в радости, и в печали, – шепчет Венгрия слова свадебной клятвы, словно повторяет в страхе забыть. За окном идёт снег, густой белый мартовский снег, и Лизхен кажется – он будет идти вечно, и небольшую часовенку заметёт до самых окон, и все окажутся в ловушке. Мы – я и Родерих – будем здесь вечно. Какое страшное слово – вечно! В нём – горечь утраты, страдание и сожаление. Но даже вечность, проведённая с ним рядом, не будет для меня наказанием, – утешает себя Лиза и украдкой вытирает слезинку.
– И до тех пор, пока смерть не разлучит нас... – лица расплываются перед глазами, из приоткрытых дверей пахнет воском, мастикой и сладковатым ладаном. Лизхен кажется – вот-вот она увидит Его, своего возлюбленного, своего суженого, свою вечность… Вечность ли?
Мелькают знакомые лица, и Венгрия ёжится от выражения искреннего понимания и даже сочувствия на их лицах. Что они, эти самодовольные, самостоятельные государства, могут знать о любви, которая заставляет не стонать по ночам в тёмных комнатах, не плакать в подушку, а просить разрешения у Господа быть вместе – хотя бы несколько земных лет, что уж там говорить о ветхой, рассыпающейся на куски вечности, которой для одного-то будет мало? Но лица будто говорят: «Да, мы понимаем, не ты выходишь замуж – тебя выдают». Лизхен вздыхает и делает ещё один шаг.
– Любишь ли ты меня, Лизхен? – с полной серьёзностью спрашивал Австрия ещё несколько дней назад, и Венгрия без тени сомнения отвечала: «Да, да, да, тысячу раз – да!» Но вот она у алтаря, и ловит себя на том, что ей бы хотелось ещё раз увидеть чужие глаза с хитрым красноватым отблеском и вечным огнём, горящим внутри. Родерих честно старался быть вежливым, даже отослал приглашение Гилберту – но Элизабет знает, что он не придёт, он никогда не приходит, когда он так нужен. Боже мой, что я говорю? Я буду гореть в геене огненной, теперь я знаю, я вижу, что я заслужила это. Я нечиста, я грешна, я недостойна Австрии, и лучше бы мне уйти теперь и замёрзнуть в снегу…
Элизабет видит бледного Родериха у алтаря, и все сомнения если не уходят совсем, то  по крайней мере, отдаляются, становятся мелкими и не значащими ровным счётом ничего.
Сегодня всё должно быть идеально, – говорит себе Венгрия. И улыбается.